"Зеленая лампа". 4(1) стр.7-9. Николай Ярко

"Зеленая лампа" №4(1), 1993

Любовь и дружество

Николай Ярко
1972 - 1993

Баратынский

(поэма)

1.
Декабрь. Россия. Ночь. Санкт-Петербург. Зима.
Торжественна пурги Рождественская ода.
На крышах шаль снегов, сосулек бахрома.
Седая тишина. Седое время года.

В такую злую ночь кто мог помочь?
Но вдруг непосвященными не узнан,
Раздался строгий глас российской Музы:
"Кто звал меня на север в эту ночь?"

"Кто звал меня на север в эту ночь?
Я Пушкина оставила на юге,
Кто звал меня, сыны мои и други,
Кто звал меня на север в эту ночь?

Кто звал меня на север в эту ночь?
Давно спит добрый Дельвиг сном младенца,
Гречанке Дельвиг поверяет сердце.
Кто звал меня на север в эту ночь?"

Кто звал меня на север в эту ночь?
Жуковский, Кюхельбеккер иль Бестужев?
Тот в клуб уехал, тот на царский ужин,
Кто звал меня на север в эту ночь?"

Но голос снова звал издалека,-
Узнала Муза: из губерний финских
Звал унтер-офицер Нейшлотского полка
Ее опальный сын - Евгений Баратынский.

2.

Или как Гамлет - Баратынский
Над ним склонившись, размышляй.
А.С. Пушкин

Финляндия. Темница. Эльсинор,
В котором "быть" так на "не быть" похоже.
О, как давно я здесь живу, но Боже,
Не знаю, право, жив ли до сих пор.

Здесь снег, как свет - холодный и блестящий.
А свет? Позерство, глупость, мишура.
Есть, правда, двое-трое настоящих,
У Коншиной прекрасны вечера.

Да толку то... Кто я? Один из многих.
Мешает служба - редко попадешь.
Здесь осенью ужасные дороги,
А летом - все туман, тоска и дождь.

Пишу немного, но, пожалуй, верно,
"Прощанье" Пушкин без конца хвалил
Поэму загадал. Достанет сил?-
Опять мигрень, бессонница и нервы.

Не знаю, право, стоит ли стараться
На все на свете отыскать ответ.
Есть многое на свете, друг Горацио,
Но дай нам Бог не видеть этот свет.

3.
Я - поэт Баратынский, я - автор элегий,
Значит мне полагается грустно молчать,
Толковать откровенно о счастье и бреге,
На котором кого-то положено ждать.

Только я не такой, и не вечно я с лирой,
И совсем не угрюмый - молва не права:
Я люблю добрый шум холостяцкого пира,
И ходить на охоту, и рано вставать,

И до слез хохотать, позабыв о Каменах,
Со слугою по лугу бежать взапуски,
И упасть на охапку июльского сена,
И следить облака, и не ведать тоски.

Правда, месяц назад было грустно, и слякоть,
И какой-то нездешнею мукой томим,
Написал восьмистишье и, Господи, плакал,
Но другие ведь плакали тоже над ним.

4
Во сне не услышать дальних гроз раскаты,
Не просыпаться и, почти крича,
В который раз увидеть 25-ый
Декабрь, закат в рубахе палача.

Не понимать, что это только снится,
И снова ждать, и снова узнавать:
Все кончено, волнения в столице
Подавлены. Проснуться и понять:

Совсем один... И, наконец, прощаться,
Свои переживанья пережив,
Что где-то там, на вздыбленной Сенатской
Осталась часть надежды и души.

Что век не тот, и слишком много шуму,
А истинное держится в тени...
Какая мощь, рылеевские думы!
Но виселицей пахнут и они.

5
Его назвал посмертно критик русский
поэтом первым пушкинской поры.
Но не сказал, как радостно и грустно
Остаться вслед за Пушкиным вторым.

Об этом не напишут, кто узнает,
Как Баратынский Пушкина читал,
В ладони хлопал или бормотал:
"Нет, это Бог, я, смертный, понимаю:

Никто на свете лучше не напишет".
Потом, писал, кружилась голова,
Когда в душе оттаяли неслышно
Великие и горькие слова.

О, как ему писалось! Он был гений.
Строку сменяла новая строка.
Но вот промчалось чудное мгновенье,
Пуста мечта, и муза далека.

Он скомкал рукопись, устало встал
И, лбом прижавшись к ночи темнокожей,
Опять с благоговеньем повторял:
"Я вас любил, любовь еще быть может".

Дополнительная информация